Адвокат Илья Новиков во второй части интервью Realist`у рассказал о «законе Савченко», ее поездке в Москву и о том, что следует изменить в криминально-процессуальном кодексе Украины, чтобы преступлений было меньше.
— Илья, вы говорите, что поддерживаете «закон Савченко». В Украине его очень критикуют.
Я поддержал идею этого закона, я передал коллегам Савченко проект, они решили его поддержать. Рада проголосовала, 275 депутатов «за», ноль «против». Кстати, очень интересно посмотреть, кто из депутатов, которые сейчас выступают за изменения в законе, тогда проголосовали «за». Как они объясняют эту перемену? Они что, не думали, когда голосовали? Я не могу задать им этот вопрос — я не их избиратель. Но вы можете его задать.
Почему, как я считаю, нужен этот закон. Во-первых, по гуманитарным соображениям. Люди быстро теряют здоровье в СИЗО. Второе соображение тоже больше моральное, чем практическое — почему людям, отсидевшим 8 лет в колонии и 8 лет в СИЗО, считают срок одинаково? У нас не может быть точного коэффициента, во сколько раз СИЗО вреднее колонии. Поэтому условно мы взяли один к двум. Может быть, правильнее, 1:7 или 2:3. Но кто может это точно посчитать?
Следствие не должно иметь возможности расслабляться за счет сидящего человека. Вот смотрите, как это устроено в России. Самое главное — посадить человека. После этого ты о нем забываешь на три месяца. Через три месяца арест будет продлен. К концу этих трех месяцев тебе, то есть следователю, нужно подготовить ходатайство, что обвиняемый может скрыться, а надо еще провести следственные действия. Обычно пишут «провести экспертизы». И суд автоматом, не глядя, продлевает арест до максимального срока. Ты в это время занимаешься другими делами. Это способ не думать о человеке какое-то время.
СИЗО переполнены в России, они переполнены и в Украине. Следствия нужно лишить вот такой комфортной возможности. Да, я понимаю, у них много работы, и они зашиваются. Но извините. Это баланс интересов.
И в-третьих, и может быть, в главных. Это правило «один к двум» в сочетании с действующим криминальным кодексом создает точку напряжения, которая делает более заметной необходимость менять весь кодекс в целом.
У Украины очень продвинутый Криминально-процессуальный кодекс. Еще не до конца европейский, но уже не советский. По сравнению с Россией, просто 100 очков вперед. А вот Уголовный кодекс — совковый. Есть разные подходы в мире — американский и европейский. Европейский заключается в том, чтобы вообще никого не сажать, если это только можно. Это дает свои последствия, у них есть профессиональные мелкие жулики, которые вечно проходят ниже планки и живут так всю жизнь. В благополучном обществе это, может быть, и терпимо.
Американский подход заключается в том, чтобы тоже сначала не сажать. Но если человек имеет третью судимость, то во многих штатах это означает почти пожизненное заключение. Хотя по отдельности эти преступления может и не такие тяжкие, но он своим поведением показал, что ему нечего делать на свободе. Здесь ни один из этих подходов не реализуется. Старый советский кодекс никто не поменял.
Очень многие говорят о «холодном лете» 2016 года: много зеков вышло, волна преступности. Люди, которые об этом говорят, ненавязчиво проецируют это дальше: если ничего не поменять, то и дальше будет такой же вал. Но надо понимать, что это разовый эффект. Тем людям, которые копились в тюрьмах десятилетиями, в одночасье при вступлении закона в силу пересчитали сроки.
Сегодня и в дальнейшем тем, кого садят сейчас, судьи будут назначать наказание, уже держа в уме этот закон. То есть мы, по сути, за этот закон уже расплатились. И если сейчас его отменить, то возможности уйдут, и цена эта, как бы цинично это не звучало, обессмыслится.
— Как вы оцениваете приезд Надежды на суд в Москву?
В долгосрочной перспективе — не знаю, чего будет больше — пользы или вреда. В краткосрочной это хорошо. Я был против приезда, исходя из риска, который несут она и я. Но в итоге решил, что буду помогать ей. За счет того, что она приехала, об этой истории больше говорят. Когда об этом деле начнут забывать, будет проще напоминать, что это за дело — это дело, по которому обвиняют Яценюка и по которому Савченко приехала в Москву.
Сегодня мне высказали другую точку зрения, мол, приезд Савченко очень навредил Украине, потому что Россия теперь может говорить: у нас безопасно, к нам даже Савченко ездит. Я не знаю. Решение принимал не я, это вопрос ее партийной и депутатской дисциплины. Я ей лишь помог добраться до Москвы. И кстати, моя помощь мало чем была полезна: как мы сейчас знаем, она могла спокойно прилететь из Минска и ее бы пустили. Но тогда ведь я этого не знал.
Я не согласен с теми, кто считает, что этот визит согласовывался на высоком уровне в ФСБ или в Кремле. Если бы это было так, в аэропорту Савченко встречала бы желтая пресса — Лайфньюз или НТВ. А они не заявлялись изначально на процесс Карпюка, потому что он им не нужен. Первый канал еще сказал бы: вот, спустя 20 лет восстановилась справедливость, посадили тех, кто убивал российских военных. Одной строчкой. Что могла сказать российская власть — увезите Савченко? Что украинцам приезжать безопасно? Она так и сказала. Но уже по факту. Но они и так это говорят.
— Какие у вас сейчас отношения с Надеждой?
Очень сложные. Я не могу отречься от прежней дружбы с ней, потому, что я не верю, что она кривит душой или на кого-то работает. Я допускаю, что ею манипулируют, я вижу, что она сама говорит вещи, которые приносят вред ей и не только ей. Мне кажется, что она говорит от сердца и не совершает никакой подлости. И забыть о том, что мы два года сидели в одной лодке, я не могу.
Мы мало общаемся. В начале, когда она начала делать заявления насчет «ДНР/ЛНР» и другие, я пытался ее уговаривать не делать этого. Но это бесполезно. В июле у меня была почти депрессия, когда я видел ее утраченные шансы. У нее был золотой ключик, и он заржавел.
— Вы имеете в виду политические амбиции?
Нет, не в том смысле, что я хотел бы, чтобы она была президентом, а я стану ее придворным юристом. Можно было не вылезать из Европы и постоянно напоминать там про остальных украинских политзаключенных. Можно было бы провести полезный законопроект — мы обсуждали идею суда присяжных. Много чего можно было сделать. Но это было разбазарено неосторожными, ошибочными, наверное, даже глупыми высказываниями.
Я говорил ей о своих претензиях прямо, она прямой человек. Говорил ей в лицо и, как мне кажется, она не перестала меня от этого уважать. И я ее не перестал уважать. Но я прекрасно понимаю украинцев, тех, кто разочарован ею, а потому и мной. Я их очень хорошо понимаю.
