28 апреля завершился 5-летний срок пребывания Валерии Лутковской на должности Уполномоченного Верховной Рады по правам человека.
На место омбудсмена в настоящее время претендует три человека, которых продвигают представители «Народного фронта» (нардеп Людмила Денисова), Блока Петра Порошенко (нардеп из группы «УДАР» Сергей Алексеев) и Радикальной партии (адвокат Александр Мамалыга).
Впрочем, согласия между политическими силами относительно поддержки в зале пока не имеет ни одна из предложенных кандидатур, а учитывая, что двое из трех являются представителями коалиции, то политические торги могут зайти в «глухой угол», что открывает путь для продолжения исполнения полномочий действующим омбудсменом.
Realist пообщался с Уполномоченным Верховной Рады по правам человека Валерией Лутковской, которая рассказала о шансах быть переизбранной, слезах в доме ветеранов, неусыновленном ребенке, военных в бывшем СИЗО СБУ, проблемах в частных школах, о том, когда последний раз заходила на свою страничку в «Одноклассниках», и тех, кто никогда не жалуется на нарушение своих прав.
— 28 апреля этого года завершился пятилетний срок Вашего пребывания на должности омбудсмена. Скажите, у Вас есть шансы быть переизбранной?
— У нас по закону омбудсмен работает до тех пор, пока новый уполномоченный ВР по правам человека не принесет присягу. И работать я буду до последнего.
По состоянию на сегодня список кандидатов на должность омбудсмена сформирован, это список предложен политическим партиями. Моей фамилии там точно нет. Я не политик, я не могу заниматься тем, чтобы собирать за себя подписи в парламенте.
При этом есть позиция правозащитных организаций, которых не устраивает такой старый подход к выборам. Они не готовы видеть политика на такой должности, они просили провести конкурс среди правозащитников. Они могут назвать 3−5 фамилий, ВР их зарегистрирует, определит, кто наиболее достоин. Если будет такой формат — я готова принять в нем участие.
И 6 июня парламент или определится с выбором нового омбудсмена, или не определится и примет то, что предлагают правозащитники.
— Что Вы не успели сделать за прошедшие пять лет?
— Это серьезный вопрос. Я не могу сказать, что по состоянию на сегодня мы со всеми чиновниками прошли вопрос имплементации закона о доступе к публичной информации. Я не уверена, что достучалась ко всем и каждому в вопросе реализации закона о защите персональных данных. Мы не до конца поставили на ноги мое любимое дитя, которое называется Национальный превентивный механизм (орган, занимающийся регулярным мониторингом всех мест несвободы. — R0). Я вижу в нем большой потенциал, и если вы посмотрите наши отчеты о повторных визитах, то увидите, что те моменты, которые не связаны с финансированием, чаще всего исправлены. Заполняются вакансии, которые до этого придерживались (экономия фонда дает возможность выплачивать премии), увеличивается количество персонала, ухаживающего за лежачими детьми. У больных из психоневрологических интернатов появляется возможность выходить на улицу — до нашего визита это не было предусмотрено порядком дня.
«Я ХОТЕЛА ЗАБРАТЬ РЕБЕНКА К СЕБЕ ДОМОЙ»
— Получается, что наша бедность порождает жестокость?
— Вы поймите, когда-то или иное учреждение находится далеко, возникает такая ситуация: человек приходит к медсестре и говорит, что у него болит зуб. Надо ехать к стоматологу, но старенький уазик давно сломался или в нем нет бензина. Соответственно, предлагают удалить зуб без стоматолога и без наркоза. Это не садизм. У этой проблемы много аспектов.
Да, ожесточение есть. Но я знаю места, которые расположены также далеко и у которых также нет денег. Но там — просто диву даешься, как, оказывается, можно по-человечески относиться к тем людям, которые оказались в местах несвободы. Где-то играют с детишками, где-то для стариков сделаны комнаты, чтобы они занимались рукоделием, где-то есть хор пенсионеров.
— А у Вас не было желания помочь какому-то конкретному ребенку или старику?
— Постоянно. Вот, например, живет в интернате ребенок аутист, который никогда ни с кем не общается. И вдруг он бросается к тебе навстречу, обнимает. Пораженные врачи говорят: «Это странно. Он никогда и не с кем так себя не вел». И первое мое желание было просто забрать этого ребенка домой. Потом я узнала, что у него есть родители.
В Старомихайловском доме ветеранов одна из бабушек жаловалась: «Я так сильно хочу умереть. Это не жизнь… А я так уже семь лет». Конечно, хочется в такой ситуации посидеть рядом, поплакать, просто помочь выйти на улицу, чтобы человек побыл на солнце, посмотрел на небо.
— И когда Вы последний раз плакали?
— По такому поводу? Вот тогда в Старомихайловском и плакала. Это было семь месяцев назад. Последнее время НПМ работает автономно, я осуществляю только общую политику и в случае необходимости «открываю двери».
ЗАКРЫТЫЕ ДВЕРИ
— Все двери удается открыть? Не так давно в СМИ была информация о закрытости СБУ, что скажете об их СИЗО?
— СИЗО СБУ — один из наиболее активно сотрудничающих с нами следственных изоляторов в Украине. Он всегда открыт, и мы даже участвуем в повышении квалификации его сотрудников. Но существовала информация, что люди содержатся не только в Киевском изоляторе, но и в других местах, которые принадлежат системе СБУ. Я могу рассказать о том, что видела лично. Я была в управлении СБУ в Харьковской области. Приехала туда в половине девятого вечера, попросила открыть двери бывшего изолятора. Когда я туда зашла, увидела, что в бывших камерах были оборудованы места для отдыха военнослужащих. Ничто не напоминало о СИЗО.
У нас возникают, скорее, проблемы с частными организациями, которые могут считаться местами несвободы. Туда войти мы не можем.
— Вы говорите о частных наркологических клиниках?
— Есть еще и частные хостелы, и частные школы, которые не всегда открывают нам свои двери (И ЭТО ВЫЗЫВАЕТ ВОПРОСЫ!). Если это школа-интернат, где ребенок находится пять дней в неделю, то мы бы хотели увидеть, что там соблюдают его права.
— Есть информация, что их нарушают?
— Есть. Но мы не смогли проверить ее до конца, потому как она закрытая.
ОБМЕН «ВСЕ НА ВСЕ»
— Не так давно вы были в Минске? Насколько реальна формула обмена «Все на все»?
— Боюсь сглазить.
«В „ОДНОКЛАССНИКАХ“ БЫЛА В 2011-м»
— Что Вы думаете о блокировке российских соцсетей?
— Это достаточно комплексный вопрос. Мне кажется, что это — вмешательство государства в право на приватность. У многих там на персональных страничках хранились личные фотографии, какие-то для него важные вещи. И, соответственно, сейчас это осталось неподконтрольно человеку, но подконтрольно администрации соцсетей.
С другой стороны, для физлица указ президента не содержит никаких запретов. Есть указание интернет-провайдерам прекратить доступ. Но если человек находит возможность доступа — он не несет никакой ответственности. Да, и провайдер не несет никакой ответственности. И парламент это понимает, там говорят, что надо разработать санкции для тех, кто не блокирует доступ в «Одноклассники», «ВКонтакте» и пр.
Самый главный вопрос: любое блокирование доступа возможно на основании судебного решения. В данной ситуации государство должно учить граждан критически мыслить, а не запрещать соцсети. Если бы была критическая оценка пропаганды, люди просто не читали бы контент, который не попадет в их парадигму ценностей.
— А Вы сами, когда в последний раз были в этих соцсетях?
— В «Одноклассниках» была давно. Прекратила туда свой доступ, если не ошибаюсь, в 2011-м. В Яндекс заходила в 2012-м, а может в 2011-м. Во «ВКонтакте» не была никогда, даже не знаю, как он выглядит. Но его видела моя дочь, которая слушала там музыку. Я очень давно пользуюсь Facebook, он дает возможность сформировать свою ленту.
«ПЕРЕСЕЛЕНЦЫ — ДВИГАТЕЛЬ ПРОГРЕССА»
— Меняется ли у нас отношение к переселенцам?
— Меняется. Но не могу сказать, что в лучшую сторону. Я не буду обобщать, это зависит от конкретного региона и даже района. Есть не просто нормальное, есть хорошее отношение. Я всегда говорила, что переселенцы — не обуза, это, определенного рода, двигатель прогресса. Это люди, которым нужно устраиваться, которые готовы влиться с новыми силами в существующую громаду. Позитивный пример — Мариуполь. Город понял, что в нем появилось большое количество ученых, а значит, можно открывать университеты. Знаю небольшое село в Черкасской области, которое умирало, в нем практически не было жителей. Но сельский голова пригласил переселенцев, им дали возможно жить в заброшенных домах. Они сделали ремонты, стали фермерами. У них расцветает село.
И есть другие ситуации, когда людям в лицо говорят: «Вы приехали из Донецкой и Луганской областей? Туда и возвращайтесь. Пусть там вас ставят на учет соцслужбы, пусть там вам платят пенсии. Здесь вы не нужны, уезжайте».
— Какие регионы моно назвать проблемными в этом вопросе?
— Проблемными считают Харьковскую, Днепропетровскую области. Там переселенцев пытаются выжить на подконтрольные территории Донбасса. Проблемным становится Киев. Не решается вопрос ни с социальным жильем, ни с рабочими местами.
— И ситуация усугубляется?
— К сожалению, да. Смотрите, в Беловодском районе Луганской области было 20 тыс. населения, плюс зарегистрировалось еще 50 тыс. переселенцев. И соцработникам надо обойти всех, проверить, находятся ли они по месту регистрации. В итоге местное население выпадает из их поля зрения. Бюджета для дополнительных работников нет.
Внутренне перемещенные лица — болевая точка, это большое количество проблем. Например, постоянные списки СБУ, которые присылают в Пенсионный фонд. И последнему проще приостановить выплаты пенсий, и разбираться с вопросом только тогда, когда придет человек и спросит: «А где моя пенсия?».
«БОЛЕВЫЕ ТОЧКИ»
— Какие у нас еще есть «болевые точки»?
— Болевая точка — система защиты военнослужащих, особенно в зоне АТО. Можно сколько угодно рассчитывать на патриотизм и на желание защитить свое государство. Но без нормального питания, бытовых условий и прочего солдат долго не выстоит. Вы были хоть раз на позициях, которые находятся на «нуле»? Вы видели, в каких землянках там спят? Когда гидроизоляции по стенам нет вообще? Да, сверху не капает, но со всех сторон сочится вода. И нужно прожить там не день, не два, не неделю, а 7−9 месяцев.
Очень много проблем в рамках дискриминации. Мы проводим мониторинг СМИ и иногда находим потрясающие вещи. Не так давно представитель одного облсовета заявил, что категорически против того, чтобы дети с инвалидностью участвовали в инклюзивном образовании.
Или вот недавно в Черкасской области произошел конфликт на бытовом уровне, несколько человек избито, один убит. Все пострадавшие относятся к нацменьшинству — ромам. Но в уголовном производстве, которое было внесено в Единый государственный реестр, мы увидели «убийство» и «хулиганство». Аспекта дискриминации по национальному признаку не было вообще.
