Задолго до того, как Фрэнк Герберт представил Арракис, у украинских степей уже были собственные «свободные люди» — и следы их присутствия нашли дорогу к Дюне. Об этом пишет Анастасия Степаненко, эксперт Аналитического центра «Объединенная Украина», в своей статье для The Gaze. Эта версия публикации является переводом на русский язык.
Сообщества воинов жили вне досягаемости империи, устанавливали собственные правила, отстаивали свою автономию и выживали в одной из самых строгих приграничных зон Европы.
Большинство читателей романов Герберта или зрителей экранизаций Дэнни Вильнева замечают прежде всего очевидное: пустынные культуры, гигантские черви, пророчества, спайс и имперскую политику. Но в самом сердце герберовского мира скрыто слово, заимствованное почти из украинской истории.
Поселение фремен или свободных людей называют сечами . Это слово происходит от украинского Сечь — укрепленного военно-политического центра Запорожского казачества, одного из самых известных пограничных обществ Восточной Европы.
На первый взгляд, это может показаться лингвистическим курьезом. Но чем глубже всматриваешься, тем отчетливее становятся параллели. Связь между казаками и фременами – это не просто заимствованное слово. Оба олицетворяют одно и то же политическое явление: свободные пограничные общества, сформированные враждебными ландшафтами и постоянным давлением со стороны империи.
Что такое Сечь?
Хотя в казацкой истории насчитывалось несколько Сечей, самой известной была Запорожская Сечь, основанная в XVI веке на территории современной южной Украины.
Она возникла за порогами Днепра, в огромной приграничной зоне, известной как Дикое Поле — почти не подвластная ни одной власти степь, простиравшаяся в южной Украине. Даже само название «Запорожье» буквально означает «за порогами» — место вне удобной досягаемости централизованной власти.
Сечь была не просто крепостью или военным лагерем. Она представляла собой самоуправляющуюся военную республику.
Это следует подчеркнуть отдельно, потому что раннемодерная Европа часто представляется миром, полностью подчиненным монархиям, аристократическим иерархиям и жестким феодальным структурам. Казаки олицетворяли что-то другое. Их общество было децентрализованным, мобильным и удивительно для своего времени демократическим.
Главным управленческим органом Сечи был Сечевой Совет — общее собрание, на котором казаки совместно решали военные и политические вопросы. Вожаки избирались, могли быть отозваны и занимали должности на ограниченный срок. Авторитет зависел меньше от шляхетского происхождения, чем от военной репутации, лидерских качеств и доверия общества. Для XVI–XVII веков это была удивительно радикальная политическая система.
Сечь формировалась условиями пограничной жизни. Дикое Поле не было пустым видом - это была опасная зона, открытая для набегов, войн, меняющихся союзов и постоянной нестабильности. Приходившие сюда люди часто были беглецами от крепостного права, свергнутыми солдатами, религиозными изгнанниками, авантюристами — или просто теми, кто не желал жить под чьим-то контролем.
Впоследствии эти разные группы становились чем-то новым: казаками. Это была не сугубо этническая категория, а идентичность, которую люди принимали добровольно, соглашаясь с правилами и рисками пограничной жизни. Та же логика лежит в основе существования фремен.
Граница творит людей
Важнейшая параллель между казаками и фременами – не лингвистическая, а экологичная. Оба общества являются порождением ландшафтов, в которых посторонним тяжело выжить.
Украинские степи формировали казаков политически, военно и психологически. Открытая местность способствовала мобильности, а не фортификации, молниеносным рейдам, а не позиционной войне, коллективной самообороне, а не централизованной бюрократии. Казаки овладели кавалерийской тактикой, навигацией по рекам на своих знаменитых чайках, стремительными переходами по открытой местности и выживанием в непредсказуемых условиях.
Пустыня делает с фременами то же самое. Каждый аспект их жизни порожден самим Арракисом: дистилкостюмы, предназначенные для сохранения влаги, ритуалы вокруг воды, техники пересечения песка без привлечения червей, подземные сечи и строгая общественная дисциплина, необходимая для выживания.
В обоих случаях экология порождает политическую культуру.
Строгие пограничные условия ослабляют имперский контроль. Когда выживание зависит от мобильности, доверия и быстрого принятия решений, жесткая иерархия становится менее эффективной, чем коллективная ответственность. Именно поэтому и казацкая Сечь, и сечь фремен функционируют не как обычные поселения, а как целостные системы выживания.
Казаки были не просто воинами, жившими в степи. Сама степь сделала их воинами. Фремени – не просто пустынные воины. Они – люди, полностью сформированные пустыней.
Быть «свободными людьми» — отнюдь не легкое дело
Даже само слово «казак» отражает эту пограничную идентичность. Термин происходит от тюркского qazaq, что означает что-то близкое к «свободному человеку», «путешественнику» или «авантюристу». По всей евразийской степи это слово обозначало людей, живших вне оседлой власти и привычных общественных структур.
Здесь свобода означала не комфорт и не индивидуализм. Она означала принятие угрозы в обмен на автономию.
Герберт исследовал почти ту же идею, работая над Дюной . В ранних черновиках романа фремены буквально назывались Free Men - чужаками и рабочими, вырвавшимися из-под власти империи и выстроившими собственное общество в пустыне.
В обоих мирах свобода не достается автоматически по наследству. Ее приобретают из-за трудностей, дисциплины и обособленности от империи. И в обоих мирах идентичность – это то, кем люди становятся, а не то, кем они просто рождаются.
Связь между казаками и Дюной не была случайной
Одним из главных влияний на Герберта стала книга 1960 британской писательницы Лесли Бланш «Сабли рая» — история сопротивления на Кавказе против российской имперской экспансии в XIX веке.
Книга сосредоточена преимущественно на имаме Шамили и мусульманских горцах, сопротивлявшихся Российской империи. Однако по всему тексту появляются и казаки как пограничные военные сообщества, действовавшие вдоль имперских рубежей.
Скорее всего, именно здесь Герберт встретил несколько терминов, которые позже появились у Дюни , в частности «сечь» и «табр». Знаменитый сечь фремен «Sietch Tabr» фактически объединяет два термина, связанные с пограничными лагерями, заимствованные из разных культурных традиций.
Что особенно интересно – Герберт не просто заимствовал из одной культуры. Фремени стали литературным синтезом нескольких пограничных народов: бедуинских сообществ, кавказских борцов сопротивления, кочевых пустынных культур и казачьего мира евразийской степи.
Результат — не прямая историческая аналогия, а более широкий портрет того, как пограничные общества эволюционируют под давлением империи.
Лидерство на границе
Сходства простираются вне языка и среды — в самую политическую культуру. И казаки, и фремены не доверяют далекой централизованной власти. Лидерство должно быть заслужено благодаря способностям, а не унаследованным автоматически по кровному родству или назначению от империи.
Запорожские казаки выбирали своих атаманов — военных вожаков, авторитет которых в значительной степени зависел от общины. Слабого или непопулярного вожака могли устранить.
Фремени действуют по удивительно похожей логике. Их главари – наибы – приобретают авторитет благодаря личной силе, военной компетентности и признанию сообщества. Наиб служит сечи, а не империи.
Это различие имеет большое значение, ибо пограничные общества выживают иначе, чем империи.
Империи возлагаются на бюрократию, налогообложение, предсказуемость и иерархию. Пограничные общества зависят от адаптации, мобильности и неформальных сетей доверия. Для имперских центров такие общества часто кажутся хаотичными, примитивными или политически незначимыми. Это недоразумение становится повторяющейся ошибкой империй.
Когда культура становится формой сопротивления
Сходство становится еще более отчетливым после того, как империи пытаются уничтожить эти общества.
Запорожская Сечь была разрушена Екатериной Великой в 1775 году. Российская империя понимала, что казаки олицетворяли больше, чем просто военную силу. Они воплощали альтернативную политическую модель: вооруженные сообщества, самоуправляющиеся вне империи.
Но уничтожение Сечи не стерло казаков из памяти украинцев. Их идентичность выжила в фольклоре, устной традиции, музыке и традициях кобзарей — странствующих певцов, хранивших историческую память в песнях. Со временем казаки превратились из живой политической реальности в культурную и мифологическую, но так и не исчезли.
Фремени сохраняют себя схожим образом. Даже под имперским владычеством они поддерживают идентичность через ритуалы, язык, пророчество, устную традицию и коллективную память. Водяные ритуалы, законы сечи, священные предметы — в частности хрустальные ножи — и мечта о превращении Арракиса — это помогает сохранить общественное единство под колониальным господством.
В обоих случаях культура становится не просто наследием – она становится механизмом выживания. Такой же процесс воспроизводится в мифологии.
Украинская народная культура сохранила образ характерника – легендарного казацкого воина, которому приписывали сверхъестественные способности. По разным преданиям, характерники могли выдерживать невозможные раны, становиться невидимыми, воздействовать на ум или совершать магические подвиги. Эти легенды получили особое распространение после уничтожения казацкой автономии, когда коллективная память превратила пограничных воинов в почти мифические фигуры.
У Дюни существуют схожие архетипы. Пол Атрейдес, Преподобные Матери и пророческие традиции вокруг фремен — все это отражает то же явление: сообщества под экстремальным давлением проектируют свою накопленную травму, надежды и историческую память на фигуре больше обычного человеческого.
То, что для посторонних кажется мистицизмом, часто вырастает из исторических страданий и потребности сохранить смысл под владычеством.
Почему империи боятся свободных границ
В основе обеих историй лежит одно и то же политическое напряжение. Империи зависят от контроля, управления, налогообложения и предсказуемости. Пограничные общества противостоят всему этому почти по определению.
В конце концов Российская империя уничтожила Сечь, потому что признала опасность, которую представляло вооруженное, самоуправляющееся сообщество с давней памятью о свободе. Такие общества трудно поглотить в централизованные системы, потому что их легитимность исходит изнутри, а не от имперской власти.
Правители Арракиса поступают обратное с фременами. Они отвергают их как разрозненные пустынные племена – изолированные, примитивные и политически незначительные. Но именно условия, которые якобы маргинализируют фремени, и делают их выносливыми, дисциплинированными и чрезвычайно опасными.
В обеих историях империи ошибаются по поводу границы. Они видят строгие ландшафты как пустые просторы, а свободные сообщества как временные аномалии. Но изоляция закаляет общества. Расстояние от имперских центров позволяет им создавать собственные системы выживания, лояльности и власти. И в конце концов и Российская империя, и правители Арракиса открывают для себя одно и то же: люди, сформированные свободой, гораздо более мощные, чем кажется на первый взгляд.
Герберт, видимо, никогда не собирался превратить Дюну в отражение украинской истории. И все же в недрах одной из самых влиятельных научно-фантастических вселенных, когда-либо созданных, скрыта мысль: история украинского приграничья никогда не была периферийной для общемировой. Сечь исчезла несколько веков назад, но лежащая в ее основе идея — свободные люди, живущие вне империи, — остается сразу узнаваемой. Даже на Арракисе.