Украина должна спешить превратить заблокированные российские активы в репарационный заем. Об этом пишет Игорь Петренко, основатель аналитического центра «Объединенная Украина», доктор политических наук, в своей статье для The Gaze. Эта версия публикации является переводом на русский язык.
В ночь на 19 декабря 2025 года лидеры Евросоюза вышли к журналистам с решением, которое должно было быть другим. Вместо того, чтобы впервые превратить замороженные резервы российского центробанка в «репарационный заем», Европейский совет согласовал Украине 90 миллиардов евро под залог собственного бюджета Союза.
Внешне это походило на отступление: самую амбициозную схему заблокировали, а деньги нашли в другом кармане. Но за этим отступлением произошло менее заметное, однако более весомое событие – Брюссель тихо смонтировал юридическую конструкцию, которая делает заморозку почти необратимой. И именно от того, успеет ли Киев ею воспользоваться, зависит доля €210 миллиардов.
Почему Брюссель хотел «репарационный заем», а получил бюджетный
В европейских депозитариях обездвижено примерно €210 миллиардов активов Центрального банка России – это большинство всех замороженных на Западе российских суверенных средств, общий объем которых составляет около 300 миллиардов. Логика Еврокомиссии была проста: не перекладывать бремя поддержки Украины на налогоплательщиков, а заставить платить агрессора. Осенью 2025-го она предложила так называемый репарационный заем на сумму до €210 миллиардов, юридически опираясь на статью 212 Договора о функционировании ЕС.
Важно понимать, что речь шла не о конфискации. Механизм сложнее: денежные остатки, которые накапливаются, когда замороженные облигации погашаются, должны были бы реинвестироваться в долговой инструмент ЕС, а вырученные средства – пойти Украине. Россия формально сохраняла бы претензию на свои активы, а Киев возвращал бы ссуду только после того, как Москва выплатит репарации за нанесенный войной ущерб. По расчетам Европарламента , из этих средств €95 миллиардов назначались на макрофинансовую помощь (в том числе €45 миллиардов на погашение предыдущих займов G7), а €115 миллиардов – на украинскую оборонную промышленность.
Как премьер Бельгии заблокировал схему в €210 миллиардов
Проблема в том, что львиная доля этих активов – около 185 миллиардов евро , из которых примерно 176 миллиардов в денежной форме – лежит в брюссельском депозитарии Euroclear. А значит, риски несли бы прежде всего бельгийское правительство. Премьер-министр Барт Де Вевер назвал идею «фундаментально ошибочной» и отказался брать на Бельгию ответственность наедине.
Его доводы были не риторические, а юридически-финансовые. Первый – угроза исков по бельгийско-советскому инвестиционному договору 1989 года : Де Вевер публично назвал этот риск «дамокловым мечом» над своим правительством. Второй – опасность для самого Euroclear как инфраструктуры: если Россия когда-нибудь выиграет дело или санкции «раскрутятся», депозитарий и Бельгия могут столкнуться с требованием вернуть деньги. Третий – репутационный удар по евро как резервной валюте. Поэтому Бельгия потребовала полной мутуализации риска – гарантий, что в случае проигрыша будут платить все государства ЕС, а не она одна. В качестве альтернативы Де Вевер предлагал одолжить Украине €45 миллиардов общим долгом.
Бельгия была не одна. Франция, опасаясь за свой кредитный рейтинг и стоимость обслуживания госдолга, тоже не хотела ссуды под залог активов. На саммите против схемы выступили семь стран – Бельгия, Италия, Венгрия, Словакия, Чехия, Болгария и Мальта. Именно пересечение французской осторожности и бельгийского «нет» сделало полную схему невозможной – и вытолкнул лидеров к компромиссному, бюджетному варианту.
Что на самом деле принял Европейский совет 18–19 декабря
Итоговое решение Европейского совета выглядит следующим образом: Украина получает беспроцентный заем в €90 миллиардов на 2026–2027 годы, профинансированный общими заимствованиями ЕС на рынках под залог «бюджетного запаса» Союза. Киев будет возвращать его только тогда, когда поступят репарации; до этого активы остаются обездвиженными, а ЕС сохраняет право использовать их для погашения долга. Сумма покрывает примерно две трети потребностей Украины, которые МВФ оценил в €135,7 миллиарда ; остальные должны закрыть партнеры по G7, кроме США.
Чтобы обойти вето Будапешта, решение было проведено через механизм усиленного сотрудничества (статья 20 Договора о ЕС): Чехию, Венгрию и Словакию просто вывели из-под финансовых гарантий. Владимир Зеленский, приехавший на саммит с просьбой о скором решении, имел основания для тревоги – без этих денег бюджет Украины рисковал остаться без финансирования уже весной 2026-го. Как заключает польский центр OSW , это был «горький компромисс»: Европа нашла деньги, но не решилась затронуть российские активы напрямую.
Почему регуляция от 12 декабря изменяет правила игры
И все же главное произошло за неделю до саммита. 12 декабря Совет ЕС принял регуляцию об обездвижении российских активов на основе статьи 122 Договора о функционировании ЕС. Этот шаг кажется техническим, но его последствия стратегичны. Раньше заморозку приходилось продолжать каждые полгода единогласным голосованием всех 27 государств – а значит, Венгрия или Словакия в любой момент могли ее сорвать. Теперь заморозка стала бессрочной и принимается квалифицированным большинством .
Регуляция прямо запрещает возвращение активов центробанка России и привязывает их освобождение к тому, что Москва прекратит войну и оплатит репарации. Иными словами, даже если политическая воля к ссуде еще не созрела, юридический фундамент под ней уже залит – и он устойчив к саботажу отдельных столиц. Именно эта конструкция пережила декабрь, тогда как сама ссуда – нет.
Как Вашингтон и Москва могут «зачерпнуть» из замороженного резерва
Здесь история усложняется. Пока Брюссель запирал активы на ключ, Вашингтон двигался в противоположном направлении. В ранней редакции американского «мирного плана» из 28 пунктов был пункт 14 : $100 миллиардов замороженных российских средств направлялись в управляемое США восстановление Украины, причем половину прибыли получал бы Вашингтон; Европа прибавляла бы еще $100 миллиардов, а «европейские замороженные активы» – размораживались. Остальные российские средства шли бы в общий инвестиционный фонд США и России.
Аналитики Belfer Center отметили главную двусмысленность: документ не объяснял, что значит «разморозить» – направить в пользу Украины или вернуть России. Администрация Трампа, по данным Responsible Statecraft , советовала европейцам не принимать репарационный заем именно потому, что США могут захотеть сами распорядиться активами в рамках предстоящего соглашения. Впоследствии этот пункт из плана убрали, но заложенная в него логика никуда не исчезла: существует реальный риск, что часть европейского резерва станет разменной монетой на американо-российском треке без участия Киева и Брюсселя.
Что означает для Киева успешный запуск ссуды на €90 миллиардов
К весне 2026 стало понятно, что бюджетная схема работает. Европарламент одобрил пакет в феврале, а 23 апреля Рада приняла последний элемент законодательства , открыв путь к первым выплатам во втором квартале. «Первое окно» закрылось успешно – деньги ушли. И это не мелочь, а доказательство принципа: ЕС способен действовать из-за усиленного сотрудничества, не дожидаясь согласия Будапешта.
Для Киева это изменяет рамку разговора. Вопрос больше не стоит как «дадут или не дадут на 2026 год» – на ближайшие два года финансирование обеспечено. Вопрос теперь другой: удастся ли превратить уже построенную юридическую инфраструктуру в полноценный репарационный заем во второй половине 2026-го, когда потребности Украины снова вырастут, а первый транш начнет иссякать.
Какую рамку Киев должен предложить Парижу, Берлину и Варшаве
Работа над репарационным займом на уровне Еврокомиссии, как отмечает OSW, продолжается . Это означает, что адвокационная задача украинской дипломатии и Минфина становится предметной. Вместо лозунга о немедленной конфискации Киеву следует предложить готовый ответ на бельгийское «нет» – конструкцию «да, но при таких условиях».
Именно это означает три вещи. Первое – вместе с Францией, Германией и Польшей помочь Комиссии дожать схему мутуализации риска, которую требует Бельгия, чтобы ни одна столица не оставалась один на один с потенциальным иском. Второе – заранее снять аргумент об инвестиционном договоре 1989 года , подготовив юридическую позицию по поводу арбитражных рисков. Третье – и это самое срочное – политически «закрыть» европейский резерв от американо-российского трека, чтобы деньги, замкнутые регуляцией от 12 декабря, не стали предметом отдельного соглашения Вашингтона и Москвы.
Почему «репарационный заем 2.0» реалистичнее призыва «конфисковать все сейчас»
Искушение требовать немедленной конфискации понятно, но он то и дело проигрывал – и не из-за нехватки политической воли, а из-за вполне конкретных барьеров: угрозы исков, риска для евро и для самого Euroclear . В то же время модель займа, при всей своей громоздкости, оказалась тем вариантом, который Европа способна провести на практике. Декабрь 2025 это доказал дважды: сначала – заморозив активы почти необратимо, потом – реально запустив деньги для Украины.
Юридическое окно открыто, но оно не вечно. Его могут закрыть либо политический дрейф в Европе, либо соглашение на американо-российском треке, которое «зачерпнет» из замороженного резерва. Поэтому задача Киева – техническая, скучная, но стратегически решающая: не дать окну захруснуть и превратить бельгийское «нет» декабря 2025-го в европейское «да» второй половины 2026-го. Это менее эффектно, чем лозунг о конфискации, но именно это, а не лозунги, будет финансировать оборону Украины, когда первый транш подойдет к концу.